«УШЕДШИЕ НА ДНО»

«Жила-была одна баба» — возвращение Андрея Смирнова к режиссуре после тридцатилетнего перерыва

Закрыв XIX Выборгский фестиваль «Окно в Европу» и поразив даже наименее лояльных зрителей (два с половиной часа из крестьянской жизни все-таки выдержит не каждый) уровнем постановочного мастерства, новый фильм АндреяСмирнова «Жила-была одна баба» отправился в Монреаль, чтобы представлять нашу страну в конкурсной программе. Победа на этом фестивале была бы крайне приятной — прежде всего для создателей картины, в меньшей степени для директоров кинотеатров или рядовых зрителей, которым и каннский штамп на постере пустое место. Зато и проигрыш не обиден. Да и вообще, важна тут не столько послепремьерная судьба картины (учитывая, как вяло публика сейчас ходит на российские фильмы, на сенсации надеяться не приходится), сколько картина как таковая. Все-таки Смирнов, автор «Белорусского вокзала» и «Осени», знает не понаслышке, что такое «полка», каково быть отделенным от своей аудитории. Знает он и о том, что срока давности настоящие произведения не знают. Пройдет время — рассмотрят, оценят, поймут. Ведь прошло сто лет с тех событий, которые описаны в фильме, и только сейчас о них наконец-то сделано кино. А смотрится, увы, актуально и своевременно.
Речь о Тамбовском восстании, трагическую 90-летнюю годовщину которого мы отмечаем в этом августе, о так называемой антоновщине. Крупнейший бунт крестьян против советской власти, подавление которого ознаменовало и финал Гражданской войны, и начальный этап уничтожения крестьянства как класса, ни разу не становился материалом для значимого художественного текста — литературного ли, кинематографического ли. Недаром Смирнов, кроме исторических источников, ссылается на классику: Лескова, бунинскую «Деревню», чеховских «Мужиков».
Это и понятно: само восстание — лишь кульминационный эпизод картины, сделанной в редком и трудном жанре фундаментального киноромана (чисто жанровые, не содержательные аналоги — «Угрюм-река», «Сибириада», «Тихий Дон»). Речь, как явствует из заголовка, о частной судьбе женщины, прослеженной от 1909-го до 1921 года. Теперь вопрос: зачем сейчас — и об этом? Ответ откроется любому внимательному зрителю: крокодиловы слезы по «России, которую мы потеряли» — результат лени и неинформированности, а еще непонимания того, как беспомощен и жалок человек перед лицом Истории. Это она бессмысленна и беспощадна, а не пресловутый русский бунт — осмысленный, но безнадежный. Так было сто лет назад, и с тех пор ничего не изменилось. В этом весь ужас. Впрочем, фильм Смирнова дышит совсем другими чувствами: горечью об утраченном, нежностью к невидимому и любопытством. Последнее, пожалуй, важнее всего — это ключ к «археологии чувств», которой режиссер предается, пытаясь несуетно, тщательно и отстраненно воссоздать исчезнувший мир.
В центре фильма довольно очевидный и во всех смыслах прозрачный, но от этого не менее действенный образ: град Китеж. «Жила-была одна баба» начинается подводными съемками и завершается мифическим потопом, впечатляющие кадры которого резко контрастируют с ультрареалистической манерой повествования остальных частей картины. Метафора не нуждается в расшифровке: Россия ушла на дно, и нет больше ни тех людей, ни тех домов, ни тех икон, ни тех речей, что прежде. Не то чтобы затонувшие жители Тамбовской губернии были поголовно святыми, да и большевики в фильме не выведены как нечестивое воинство хана Батыя. Скорее, речь о предощущении Апокалипсиса, явленного в частной судьбе отнюдь не героической, ничем не выдающейся крестьянки, потерявшей одного за другим четырех мужей. Интересно, кстати, что судьбу описанного в летописях XVIII века мифического города, волшебным образом затонувшего в XII столетии, подробно начали осмыслять только современники смирновской бабы — Римский-Корсаков написал оперу о Китеже в 1907-м, Нестеров закончил картину «Град Китеж» в 1922-м.
Впрочем, ни посконно-почвеннической, ни умилительно-былинной интонации в картине Смирнова нет в помине. Поначалу зритель чувствует себя так же неуютно, как героиня фильма, деревенская молодка Варвара (Дарья Екамасова), которую выдают замуж в дом зажиточного крестьянина за его младшего сына Ивана (Владислав Абашин), угрюмого и замкнутого парубка. В церкви и за столом невеста еще держится, а когда приходит время отправляться на сеновал, в ужасе кричит и вырывается из рук новой родни — страшно же, и к мамке хочется! Не менее страшно и дико любому из нас в этом мире причудливых ритуалов, где суеверие и ведовство гармонично уживаются с религией, заморенная лошадь может стоить жизни человеку, а свекор применяет давным-давно упраздненное право первой брачной ночи по отношению к невесткам.
Однако проходит немного времени, и Варвара осознает, что ужаснее всего не соборное копошение, а отделенность от семьи (и, получается, народа). Выселение супругов на одинокий хутор приводит к катастрофам — изнасилованию, пожару, нищете. И если героиня еще ощущает себя частью некоей большой и неделимой массы, когда отправляется с крохой-дочерью на богомолье — там, кстати, и рассказывают ей о Китеже, — то с началом Первой мировой, а потом и революции ей, а вместе с ней и всем остальным становится окончательно ясно, что единство распалось, а народ перестал существовать. Россия в фильме Смирнова — архаическая вселенная, в которой невозможны ни индивидуализм, ни индивидуальность, а насильственное, экспериментальное отделение частиц от общей массы моментально приводит к их бесследному сгоранию в непригодной для жизни атмосфере. Именно это происходит и с другими мужчинами Варвары — малахольным новобранцем (Максим Аверин) и угрюмым «кулаком» (Алексей Серебряков), на считанные мгновения озаряющими безрадостную жизнь «одной бабы» вспышками острых эмоций.
Но и остальные, мудро избегающие частной судьбы, идущие в общем строю, обречены — как статные ополченцы армии Антонова, шагающие на верную смерть под залихватскую песню безымянного атамана (в этой роли засветился не только колоритный, но и уместный по-актерски Юрий Шевчук). Поворотный момент уже позади, и плотина вот-вот рухнет, затопив все и вся потоками безразличной воды, то бишь истории. Неясно, что может помочь выплыть и выжить в этой глобальной катастрофе тому, кто слаб и одинок. Например, филигранно сыгранной артисткой Екамасовой «одной бабе», которая, увы, всего лишь женщина, а вовсе не мифическая «Родина-мать» или «Русь моя, жена моя».
Утешительных рецептов фильм Андрея Смирнова не предлагает, и в этом его сила, в этом принципиальное отличие, скажем, от михалковских «Предстояния» и «Цитадели», где следование христианским заповедям и патриотизм спасали героев от самых невероятных опасностей. Ведь перед нами кино об извечном российском парадоксе: с одной стороны, страна постепенно исчезает, истаивает, стирается с карты мира, как в какой-то злой сказке, а с другой стороны, ничего в ней не меняется, и процесс этой медленной смерти, как в Дантовом аду, кажется бесконечным.
Бескомпромиссное высказывание, поданное в форме традиционного и неторопливого рассказа о деревне столетней давности, позволяет забыть о многих формальных претензиях к картине: чрезмерном хронометраже, иногда провисающей интриге, невнятности ряда этнографических деталей для современной публики. Прокатную судьбу эти детали могут испортить, но со временем они перестанут быть важными. А фильм — останется.

Антон Долин,
Журнал «Эксперт» , 22.08.2011